Советско-германский Договор о ненападении 80 лет спустя

«Это не мир, это – перемирие на 20 лет». За оценкой, данной Версальскому миру, который увенчал Первую мировую войну, и принадлежащей Верховному главнокомандующему союзными войсками Антанты маршалу Фердинанду Фошу, на Западе охотно признают пророческий характер. Однако предпочитают не уточнять, какие глубинные, сокрытые до поры до времени причины скорого по историческим меркам возобновления глобального военного конфликта видел французский военачальник. Между тем Фош явно имел в виду действия стран Антанты по принципу, которым они руководствовались в Версале – «победитель забирает всё», что неизбежно должно было породить (и породило) бешеные реваншистские настроения в поверженной Германии. На них быстро, как на дрожжах, взошёл гитлеровский нацистский режим, и они-то в конце концов привели мир к 1 сентября 1939 года.

В этом смысле списать инициирование мировой войны на незадолго до того победивших в России большевиков, как бы кому на Западе этого ни хотелось, невозможно – ведь их в Версаль даже не позвали. Однако фальсификаторы истории вот уже не одно десятилетие тщатся возложить хоть часть ответственности за развязывание Второй мировой войны на СССР, продвигая в научный дискурс и массовое сознание концепцию «равной ответственности» гитлеровской Германии и Советского Союза.

Недобросовестной цели обоснования этой концепции подчинён целый ряд документов международного характера – резолюция Копенгагенского совещания 1990 г. Конференции по человеческому измерению государств – участников Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе с обязательством последних «чётко и безоговорочно осудить тоталитаризм»; принятая 3 июля 2009 г. Парламентской ассамблеей ОБСЕ резолюция «Воссоединение разделённой Европы», утверждающая, что «в ХХ веке европейские страны испытали на себе два мощных тоталитарных режима, нацистский и сталинский, которые несли с собой геноцид, нарушения прав и свобод человека, военные преступления и преступления против человечества»; украинско-польская «Декларация памяти и солидарности» от 20 октября 2016 г. с её утверждением, что «пакт Риббентропа – Молотова от 23 августа 1939 года, заключенный между двумя тоталитарными режимами – коммунистическим Советским Союзом и нацистской Германией, привел к взрыву 1 сентября Второй мировой войны» и другие. Хорошо известны неоднократные в том же духе выступления и оценки руководителей Польши, Румынии, стран Балтии, Украины, глав НАТО, Совета Европы.

Характерная черта: лицемерно напоминая другим, что «знание истории помогает избежать повторения подобных преступлений в будущем» (см. резолюцию ПАСЕ от 3 июля 2009 г.), сами авторы такого рода оценок беззастенчиво переиначивают факты прошлого.

Есть, стало быть, необходимость повторить ещё раз упрямые факты. Признаки надвигавшейся новой мировой войны появились уже в начале 1930-х годов. Япония отторгла от Китая Манчжурию, фашистская Италия напала на Абиссинию. В возрождавшейся Германии всё громче гремели военные барабаны: она готовилась к завоеванию мирового господства. Вопреки громким, но пустым утверждениям, будто «фашистский меч ковался в СССР» (сравнительно незначительных связей между рейхсвером и Красной армией в 1930-е годы для этого явно не хватило бы), германская экономика и военщина взросли на совершенно иной почве.

Давно не секрет, что кредит на войну Адольфу Гитлеру предоставили германские капиталисты и западные демократии. Как только большой капитал поверил в главу национал-социалистов, в пожертвованиях ограничений не стало. Уже в сентябре 1930 г. благодаря крупным взносам основателя и совладельца концерна «Объединённые сталелитейные заводы» Ф. Тиссена, хозяев крупнейшего военно-химического концерна «И.Г. Фарбениндустри» и угольного барона Э. Кирдорфа НСДАП получила 6,4 млн. голосов, заняла второе место в рейхстаге. После этого активизировались щедрые вливания из-за рубежа, тем более что к 1933 г. ключевые отрасли германской промышленности и такие крупные банки, как «Дойче Банк», «Дрезднер Банк», «Донат Банк», оказались под контролем американского финансового капитала.

Не стоял в стороне и британский капитал. В начале 1932 г. состоялась встреча крупнейшего английского финансиста М. Нормана с Гитлером и главой германского правительства Ф. фон Папеном, на которой было заключено тайное соглашение о финансировании НСДАП. На этой встрече присутствовали американские политики братья Даллесы, о чём не любят упоминать их биографы. В результате на новых выборах нацистская партия становится безоговорочным лидером, а Гитлер 30 января 1933 г. занимает кресло рейхсканцлера. 

После поездки поставленного во главе рейхсбанка Я. Шахта в США в мае 1933 г. и его встречи с президентом и крупнейшими банкирами с Уолл-стрит Америка выделила Германии новые кредиты на общую сумму в 1 млрд. долл. А в июне того же года во время поездки в Лондон и встречи с М. Норманом Я. Шахт добивается предоставления английского займа в 2 млрд. долл. и сокращения, а потом и прекращения платежей по старым займам. Так нацисты получили то, чего добивались.

Летом 1934 г. Британия заключила англо-германское трансфертное соглашение, ставшее одной из основ британской политики по отношению к Третьему рейху, и к концу 30-х годов Германия превращается в основного торгового партнёра Англии. Банк К. фон Шрёдера стал главным агентом Германии в Великобритании, а в 1936 г. его отделение в Нью-Йорке объединяется с домом Рокфеллеров для создания инвестиционного банка «Шрёдер, Рокфеллер и К?», названного газетой «Таймс» «экономическим пропагандистом оси Берлин – Рим». 

Американская «Стандарт Ойл» построила в Германии крупные нефтеперерабатывающие заводы, которые снабжали вермахт нефтью. Тогда же из США было тайно доставлено самое современное оборудование для авиационных заводов. От американских фирм «Пратт и Уитни», «Дуглас», «Бендикс Авиэйшн» Берлин получил большое количество военных патентов, и по американским технологиям строился «Юнкерс-87». 

В августе 1936 г. Гитлер утвердил секретный «меморандум о задачах четырехлетнего плана». Эти задачи формулировались следующим образом: «1) через четыре года Германия должна иметь боеспособную армию, 2) через четыре года экономика Германии должна быть готова к войне». Как признавался сам Гитлер, свой четырёхлетний план он задумал на финансовом основании зарубежного кредита, поэтому реализация «четырёхлетки» никогда не внушала ему ни малейшей тревоги.

К этому времени уже действовал принятый в марте 1935 г. «закон о строительстве вермахта», согласно которому число дивизий должно было составить не меньше 36, а общая численность сухопутной армии достичь 500 тыс. человек. Была введена всеобщая воинская обязанность.

«Германия должна быть готова к войне…» Против кого? Гитлер не скрывал своих захватнических планов: «Мы возобновляем движение в том направлении, в котором оно было приостановлено шесть веков тому назад. Мы прекращаем вечное германское движение на юг и запад Европы и обращаем взор на земли на Востоке… И если мы сегодня говорим о новых землях в Европе, то думаем в первую очередь только о России и подвластных ей окраинных государствах» («Майн кампф» (1)). 

Такое направление германской экспансии полностью соответствовало интересам западного капитала, потому он так рьяно поддерживал Гитлера. А тот сразу же по приходе к власти стал прощупывать, насколько далеко ему будет позволено отойти от требований Версаля. Как оказалось – без ограничений.

В октябре 1933 г. Германия покинула Конференцию по разоружению и объявила о выходе из Лиги Наций. В марте 1936 г., оккупировав Рейнскую область, ликвидировала её демилитаризованный статус. В марте 1938 г. аннексировала Австрию.

Ещё в декабре предыдущего, 1937 г. Гитлер утвердил план «Грюн», предусматривавший захват Чехословакии. С ним он приехал 29 сентября 1938 г. в Мюнхен. Держа его в памяти, ставил подпись под соглашением об отторжении Судет рядом с подписями Н. Чемберлена, Э. Даладье и Б. Муссолини. А уже 21 октября фюрер отдал директиву о подготовке к «окончательному» решению вопроса с «оставшейся» частью Чехии и овладению Мемельской областью, с 1923 г. входившей в состав Литвы. 21 марта 1939 г. Польше был предъявлен ультиматум о Данциге и «данцигском коридоре». 3 апреля 1939 г., отлично видя, что никто на Западе не собирается препятствовать его завоеваниям, Гитлер отдал совершенно секретную директиву, в которой определил время нападения на Польшу – 1 сентября того же года. 

Подчёркиваем: 3 апреля, а не 23 августа 1939-го!

Западные державы вели двуличную политику даже тогда, когда с полным захватом Чехословакии захватнические планы Гитлера перестали быть секретом и для самых близоруких политиков и дипломатов. Советский Союз, не утративший надежд на создание системы коллективной безопасности, весной 1939 г. сумел склонить Лондон и Париж к переговорам с целью формирования по-настоящему эффективного союза в противодействие агрессору. Однако переговоры показали полное нежелание западных партнёров препятствовать Гитлеру в его продвижении на Восток. Заместитель министра иностранных дел Великобритании А. Кадоган писал: «Премьер-министр (им в это время был Н. Чемберлен. – Ред.) заявил, что он скорее подаст в отставку, чем подпишет союз с Советами». 

Так кому не ясно, кто являлся агрессором и кто позволил агрессору развязать мировую войну? Под давлением фактов никакие позднейшие попытки «переиграть» ситуацию второй половины 1930-х годов и возложить ответственность за войну на СССР не помогут. Хотя такие попытки будут продолжаться с той настойчивостью, с какой предшественники нынешних фальсификаторов торпедировали все предложения Москвы по созданию в Европе системы коллективной безопасности от гитлеровской экспансии.

Силы, перекладывающие с западных демократий на СССР ответственность за развязывание Гитлеру рук в его стремлении удовлетворить в мировой войне свой экспансионизм, ведут отсчёт с 23 августа 1939 года – дня заключения советско-германского Договора о ненападении. Мол, после сговора «двух диктаторских режимов» началось стремительное движение к мировой войне.

Однако факты указывают на иной рубеж, иную точку отсчёта мировой войны. Это Мюнхенское соглашение 30 сентября 1938 года, означавшее отказ Лондона и Парижа от противодействия движению Гитлера на восток. И дело не только в том, что западные демократии тем самым усилили всё более наглевшего агрессора – они резко ослабили и свои позиции.

Особенно это касалось Франции. В телеграмме от 12 октября 1938 г. советский полпред в Париже Я. Суриц докладывал в НКИД: «О том, что Франция пережила свой второй Седан и что в Мюнхене ей нанесено было страшнейшее поражение, сейчас отдает себе отчет любой француз». Конкретно это выразилось в следующем:

«1) Германия при помощи Франции без единого выстрела увеличила свое население (за счет поглощения Чехословакии. – Ю.Р.) больше чем на 3 миллиона человек и сейчас довела его до размеров, больше чем в два раза превышающих население Франции;

2) Германия увеличила свою территорию больше чем на 27 тыс. кв. км;

3) получила в подарок ряд высокооборудованных фабрик и заводов и важнейшие отрасли минеральных богатств;

4) захватила в свои руки линию укреплений, которая всегда рассматривалась как наиболее серьезный барьер против германской агрессии в Центральной Европе».

Одновременно Франция:

«а) лишилась своего наиболее верного союзника в Центральной Европе,

б) лишилась армии, которая в военное время могла быть доведена до 1 млн. – 1,5 млн. человек…

в) что Франция растеряла сейчас всех своих союзников, надорвала связь с СССР и значительно, даже в глазах Англии, обесценила свой удельный вес и свою роль союзника».

Обстоятельства совершённого в Мюнхене в считаные дни действительно стали очевидны «для каждого француза», но оказались напостижимыми для опытнейшей западной дипломатии (британский премьер Н. Чемберлен недалеко ушёл от своих французских коллег: вернувшись из Мюнхена на родину, он безапелляционно заявил, что «привез мир нашему поколению»).

Эффект «розовых очков» объяснялся просто – антисоветизмом правящих кругов Великобритании и Франции, их желанием путем серии дипломатических акций (Мюнхена в их числе) направить гитлеровскую экспансию на восток, к границам СССР. Одним выстрелом Запад норовил стравить Германию и Советский Союз, связать их войной и ослабить обоих до безопасного для себя состояния.

Этой цели были подчинены и уступки, сделанные Гитлеру. Последовательно осуществлённые гитлеровским режимом при попустительстве западных демократий ремилитаризация Рейнской зоны, аншлюс Австрии, аннексия Мемельского края, как и реализация мюнхенского сговора, разрушили Версальскую систему и окончательно развязали руки нацистскому режиму.

Как должен был реагировать на всё это Советский Союз? Ведь теперь он не мог полагаться даже на те страны, с которыми у него были договоры. Так, в 1934 г. между СССР и Францией был подписан договор о взаимопомощи в случае агрессии третьей страны; к этому договору сразу присоединилась Чехословакия. Однако последняя с участием той же Франции с лёгкостью была сдана Гитлеру. В Москве никак не могли исключить ситуацию, при которой с ней обойдутся точно так же. Тем более что шедшие весной 1939 г. переговоры с Великобританией и Францией никаких реальных результатов не сулили.

Опасения внешнеполитической изоляции стали в СССР главным мотивом к изменению внешнеполитического курса весной-летом 1939 г. В отчётном докладе ЦК ВКП (б) XVIII съезду партии 10 марта И. Сталин сформулировал этот курс следующим образом: «1. Проводить и впредь политику мира и укрепления деловых связей со всеми странами мира (в т.ч. с Германией); 2. Соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками…»

Советское руководство не прерывало переговоры с западными демократиями, но одновременно перестало игнорировать дипломатические сигналы, поступавшие из Берлина. Подчеркнём ещё раз: Сталин не первым пошел на контакты с Берлином – этот сценарий, дополненный Мюнхенским соглашением с гитлеровским режимом, первыми опробовали западные демократии.

Сигналом к активизации советско-германских отношений в Берлине восприняли смещение в мае 1939 г. М. Литвинова с поста наркома иностранных дел и назначение на этот пост главы советского правительства В. Молотова.

Германский посол Ф. фон Шуленбург на встрече с В. Молотовым 20 мая зондировал почву, заведя речь о торговом соглашении. Безусловно, он был рад ответу советского наркома, заметившего, что «для успеха экономических переговоров должна быть создана соответствующая политическая база». Рад потому, что Берлин первостепенное значение придавал выяснению общеполитической позиции СССР (особенно в свете утверждённого к тому времени плана операции «Вайс» по «решению польского вопроса»), а слова Молотова открывали для этого возможность. 28 июня на встрече с послом Германии В. Молотов высказался в том смысле, что нормализация отношений между двумя странами – дело желаемое и возможное.

Во второй половине июля Берлин форсировал политические контакты с Москвой, учитывая шедшие в то время в советской столице советско-британо-французские переговоры. Немцы стремились предупредить возможные негативные последствия этих переговоров для себя. Советское руководство находилось в состоянии выбора между двумя возможными коалициями. Оно учитывало и закулисные манёвры британской дипломатии. Так, 8 июня британский премьер Н. Чемберлен, беседуя с сотрудником МИД Германии А. Трот фон Зольцем, заявил, что «с того самого дня, как он пришел к власти, он отстаивал идею о том, что европейские проблемы могут быть решены лишь на линии Берлин – Лондон».

Эти дипломатические комбинации не оставались в тайне от Москвы, резонно опасавшейся нового сговора западных демократий с Гитлером по типу мюнхенского, но уже за счёт СССР.

Вместе с тем Гитлер шел к войне против Польши и готов был на многие уступки, лишь бы не допустить создания против него единого фронта с участием Красной армии. Для этого ему надо было во что бы то ни стало сорвать московские переговоры и нейтрализовать СССР. Трудно не согласиться с мнением историка И. Челышева: «Обе стороны в тайне друг от друга вели переговоры с Германией, играли сразу на двух столах. Можно сказать, что на переговорах в Москве незримо присутствовала третья сторона – Германия. Гитлер тоже вел свою партию».

3 августа последовало официальное заявление министра иностранных дел И. фон Риббентропа о готовности Германии достигнуть с Советским Союзом договорённости «по всем проблемам, имеющим отношение к территории от Черного до Балтийского моря». Предложение было по-своему соблазнительным, ведь Москве предлагалось оговорить зоны влияния и интересов, обезопасив свои западные рубежи. Однако решение Политбюро ЦК ВКП(б) о начале официальных контактов с Берлином состоялось лишь 11 августа.

Куда сильнее Москвы торопился Берлин. Когда 19 августа было подписано торгово-кредитное соглашение, предполагалось, что подписание договора о ненападении последует 26 или 27 августа. Однако А. Гитлер не остановился перед тем, чтобы личной телеграммой поторопить И. Сталина.

Вопрос решался буквально в течение дней, а затем и часов. Учитывая, что западные демократии на переговорах в Москве продолжали, говоря словами Сталина, тянуть волынку, стремясь любой ценой выскочить из возможной ловушки, которая возникла бы в случае, если бы Лондону удалось договориться с Гитлером за спиной Москвы, Сталин дал согласие на прибытие в Москву И. Риббентропа. Выбор был сделан в пользу договорённости с Германией.

После Мюнхенского сговора западных демократий с Гитлером и Муссолини усилия советского руководства были подчинены решению двуединой задачи – подготовке страны к отражению вероятной агрессии (вывод о том, что мировая война фактически началась, был сделан в отчётном докладе ЦК ВКП(б) XVIII съезду партии 10 марта 1939 года) и попыткам отодвинуть время непосредственного вовлечения страны в мировой конфликт.

Последняя задача решалась, прежде всего, заключением максимально выгодных для СССР договорённостей с потенциальными партнёрами. Сталин сформулировал этот курс в докладе XVIII съезду ВКП (б): «Проводить и впредь политику мира и укрепления деловых связей со всеми странами мира (в т. ч. с Германией)».

Мюнхен самым наглядным образом показал, насколько «верными» союзниками могут быть Великобритания и Франция. Советскому руководству стала очевидной угроза ситуации, при которой Лондон и Париж попытаются сделать СССР, подобно Чехословакии, разменной монетой, чтобы откупиться от Гитлера. И это далеко не всё. Прямым последствием  мюнхенского сговора стал слом одного из созданных в 1935 г. механизмов системы коллективной безопасности – договорной «связки» Париж – Прага – Москва. СССР оказался под угрозой внешнеполитической изоляции.

И тем не менее вплоть до последней декады августа 1939 года Сталин не оставлял дипломатических попыток найти контакты с западными демократиями. Там, в частности в Британии, были силы, не исключавшие возможности договориться с Москвой с целью сдержать Гитлера. Так, Черчилль заявил в апреле 1939 г. в палате общин: «Мы окажемся в смертельной опасности, если не сможем создать великий союз против агрессии. Было бы величайшей глупостью, если бы мы отвергли естественное сотрудничество с Советской Россией». Лидер либералов Ллойд Джордж предупреждал премьера Чемберлена: «Действуя без помощи России, мы попадаем в западню».

18 марта 1939 г. в Москву из Лондона по дипломатической линии поступил запрос о позиции СССР в случае германской угрозы Румынии. Москва предложила созвать совещание представителей шести заинтересованных стран – СССР, Великобритании, Франции, Польши, Румынии и Турции для выработки возможных мер, которые могли бы побудить Берлин отказаться от дальнейших агрессивных намерений. И вот тут в западных столицах начали маневрировать. Получив ответ из Кремля (напомним: ответ на запрос Лондона), министр иностранных дел Великобритании лорд Э. Галифакс заявил, что «английское правительство не могло бы сейчас найти достаточно ответственного человека для посылки на такую конференцию» (?!).

О маневрировании британского МИД свидетельствует и содержание вышедшего из его недр установочного меморандума, когда до английских дипломатов всё же дошло, что далее уклоняться от предложения СССР без ущерба для себя невозможно. Документ гласил: «Желательно заключить какое-либо соглашение с СССР о том, что Советский Союз придёт к нам на помощь, если мы будем атакованы с Востока, не только для того, чтобы заставить Германию воевать на два фронта, но также, вероятно, и потому – и это самое главное… что если война начнётся, то следует постараться втянуть в нее Советский Союз».

21 марта 1939 г. британский посол У. Сидс вручил наркому иностранных дел СССР М. Литвинову проект декларации Великобритании, СССР, Франции и Польши, в соответствии с которой правительства четырёх стран брали на себя обязательства «совещаться о тех шагах, которые должны быть предприняты для общего сопротивления» действиям, «составляющим угрозу политической независимости любого европейского государства» и задевающим мир и безопасность в Европе.

Хотя проект носил крайне расплывчатый характер и не предполагал эффективных действий по пресечению агрессии, Советское правительство уже 23 марта дало согласие на его подписание. Москва предложила также, чтобы приглашение присоединиться к декларации (после её опубликования) было направлено балканским, прибалтийским и скандинавским государствам. На следующий день Париж согласился с советским предложением, высказавшись за созыв специального совещания для подписания декларации. Лондон думал неделю и, сославшись на отрицательное отношение правительства Польши, отказался от своей же инициативы.

Маневрирование продолжалось. Негласно одобряя захват Гитлером Мемеля (Клайпеды) 22 марта 1939 г., правительство Н. Чемберлена не оставляло попыток связать руки и Москве. В середине апреля Британия предложила СССР взять на себя односторонние обязательства помощи «своим европейским соседям» в случае совершенной против них агрессии. В свою очередь Франция заявила о готовности обменяться с СССР письмами, гарантирующими взаимную поддержку сторон, если одна из них будет втянута в войну с Германией из-за оказания помощи Польше или Румынии.

17 апреля Советское правительство выдвинуло встречные предложения, которые по конструктивности не шли ни в какое сравнение с не рассчитывавшими на взаимность предложениями западных демократий. Вот их суть:

«1. Англия, Франция, СССР заключают между собою соглашение сроком на 5–10 лет о взаимном обязательстве оказывать друг другу немедленно всяческую помощь, включая военную, в случае агрессии в Европе против любого из договаривающихся государств.

2. Англия, Франция, СССР обязуются оказывать всяческую, в том числе и военную, помощь восточноевропейским государствам, расположенным между Балтийским и Чёрным морями и граничащим с СССР, в случае агрессии против этих государств.

3. Англия, Франция и СССР обязуются в кратчайший срок обсудить и установить размеры и формы военной помощи, оказываемой каждым из этих государств во исполнение § 1 и 2.

4. Английское правительство разъясняет, что обещанная им Польше помощь имеет в виду агрессию исключительно со стороны Германии.

5. Существующий между Польшей и Румынией союзный договор объявляется действующим при всякой агрессии против Польши и Румынии либо же вовсе отменяется, как направленный против СССР.

6. Англия, Франция и СССР обязуются, после открытия военных действий, не вступать в какие бы то ни было переговоры и не заключать мира с агрессорами отдельно друг от друга и без общего всех трех держав согласия.

7. Соответственное соглашение подписывается одновременно с конвенцией, имеющей быть выработанной в силу § 3.

8. Признать необходимым для Англии, Франции и СССР вступить совместно в переговоры с Турцией об особом соглашении о взаимной помощи».

По существу Советский Союз предложил заключить трёхсторонний договор о взаимопомощи, основанный на равенстве обязательств и эффективных мерах пресечения агрессии в любом районе Европы. Новая Антанта могла стать плотиной на пути гитлеровской экспансии. Данное обстоятельство, судя по всему, и испугало британских и французских политиков, не готовых идти так далеко.

Для подготовки ответных предложений Франции потребовалось восемь дней, Великобритании – целых двадцать. Ответ был уклончивым, что сразу сказалось на ходе переговоров в Москве между В. Молотовым, ставшим 3 мая 1939 г. наркомом иностранных дел СССР, и послами У. Сидсом и Э. Наджияром. Газета «Правда» так характеризовала тактику западных держав: «Хотят не такого договора с СССР, который основан на принципе равенства и взаимности, хотя ежедневно приносят клятвы, что они за «равенство», а такого договора, в котором СССР выступал бы в роли батрака, несущего на своих плечах всю тяжесть обязательств. Но ни одна уважающая себя страна на такой договор не пойдет, если не хочет быть игрушкой в руках людей, любящих загребать жар чужими руками».

Необходимость большей инициативности западных демократий в тот момент была очевидной для многих. «Не будет ли целесообразнее для ускорения переговоров, медлительность которых вызывает беспокойство, послать в Москву Галифакса, чтоб он мог непосредственно вести переговоры с Молотовым?» – такой прямой вопрос был задан Н. Чемберлену во время дебатов в палате общин 19 мая. Показателен ответ британского премьера: «Я должен быть осторожным и не допускать ничего такого, что осложняет положение… Нам приходится обращаться не к одному лишь русскому правительству. Мы должны иметь в виду и правительства других стран». На настойчивые попытки депутатов уточнить, какие именно страны имеются в виду, премьер не ответил.

Тем не менее к концу июля текст британо-франко-советского договора был в основном отработан. Стороны пришли к согласию по перечню стран, которым предоставлялись гарантии трёх держав – Бельгии, Греции, Латвии, Польше, Румынии, Турции, Финляндии, Эстонии. Они, однако, никак не могли прийти к соглашению относительно того, что есть «косвенная агрессия». Упорство западных демократий в этом вопросе объяснялось их опасениями, что обязательства по противодействию такой агрессии будут использованы Советским Союзом для оправдания его вмешательства в дела соседних стран.

В результате британская сторона воспрепятствовала предоставлению гарантий Латвии, Литве и Эстонии, а без этого договор во многом терял для СССР значение, поскольку у власти в этих странах находились правительства, тяготевшие к сближению с фашистской Германией.

И всё же Москва, Лондон и Париж перешли к практическим вопросам обеспечения гарантий и начали переговоры по выработке и подписанию военной конвенции, что предусматривалось пунктом 7 предложений Советского правительства от 17 апреля. Решение о переговорах было принято 23 июля, но начались они в Москве лишь 12 августа. Демократии явно не торопились…

Начиная с весны 1939 г. в Москве шли политические переговоры СССР, Великобритании и Франции. Западные демократии использовали их как декорацию. Не отбрасывая расчёты на сепаратное соглашение с Берлином, Лондон и Париж маневрировали, преследуя несколько целей: сохранить влияние на малые и средние европейские государства, находившиеся в их орбите; припугнуть Гитлера возможным заключением военного союза с СССР; связать руки Москве, чтобы не дать ей договориться с Германией.

8 июня британский премьер Н. Чемберлен, беседуя с сотрудником МИД Германии А. Трот фон Зольцем, заявил, что «с того самого дня, как он пришел к власти, он отстаивал идею о том, что европейские проблемы могут быть решены лишь на линии Берлин – Лондон».

Тем не менее советское руководство сумело настоять на проведении в Москве переговоров военных делегаций. Решение было принято 23 июля, но на Западе не торопились. Британская миссия прибыла в Ленинград на тихоходном пассажирском пароходе «Сити оф Эксетер»  только 10 августа. До начала Второй мировой войны оставалось три недели…

Переговоры советской, британской и французской военных миссий проходили с 12 по 21 августа. Со стороны СССР их вели высокие должностные лица – начальник Генерального штаба РККА командарм 1-го ранга Б. Шапошников, нарком Военно-Морского Флота флагман флота 2-го ранга Н. Кузнецов, начальник Военно-Воздушных Сил командарм 2-го ранга А. Лактионов, заместитель начальника Генштаба комкор И. Смородинов. Миссию возглавлял нарком обороны Маршал Советского Союза Клим Ворошилов. Делегация получила от Политбюро ЦК ВКП(б) полномочия на подписание полномасштабной военной конвенции, направленной против гитлеровской агрессии.

Инструкцию К. Ворошилову разработал лично И. Сталин. Главе советской миссии предписывалось сразу же выявить степень серьёзности партнёров по переговорам, выяснить, имеются ли у них необходимые полномочия, располагают ли они конкретным планом обороны против агрессии при различных вариантах развития событий. Было определено и ключевое звено, без которого Кремль считал соглашение невозможным, а именно – обеспечение свободного пропуска войск Красной армии через Польшу и Румынию к германской территории. Без этого, резюмировала сталинская инструкция, «оборона против агрессии в любом ее варианте обречена на провал».

В отличие от советских переговорщиков, члены британской миссии (глава миссии – адъютант короля отставной адмирал Р. Дракс) и французской миссии (генерал Ж. Думенк) представляли собой второстепенных лиц.

Р. Дракс первоначально не был уполномочен даже на ведение переговоров: Форин офис предписывал ему втянуться в переговоры единственно с целью давления на Германию, военные планы обсуждать «на чисто гипотетической основе», ибо «британское правительство не желает принимать на себя какие-либо конкретные обязательства, которые могли бы связать ему руки при любых обстоятельствах». В конце концов, необходимый для ведения переговоров документ Р. Драксом был получен, но полномочий на подписание военной конвенции он так и не предусматривал.

Инструкция французской делегации показывает, что в Советском Союзе видели лишь поставщика живой силы и техники. «Необходимо, – инструктировал Париж, – чтобы русские взяли на себя обязательства в случае войны ничего не предпринимать против Польши, Румынии, Турции и даже оказать им помощь, если наши союзники об этом попросят, и обезопасить, когда они обратятся с просьбой, их коммуникации и усилить их авиацию. Большего с русских не спрашивать».

Советские представители вышли на разговор не с пустыми руками. Первый вариант развития событий предусматривал порядок совместных действий в случае нападения агрессора на Францию и Великобританию; второй – когда объектом нападения становилась Польша; третий – когда Венгрия и Болгария при помощи главного агрессора совершали нападение на Румынию; четвёртый – когда агрессия была направлена против Турции; пятый – когда агрессия через страны Прибалтики была нацелена против СССР.

В документе содержались детальные предложения о действиях сухопутных войск, авиации и флотов трёх государств, о количестве дивизий, оснащённости боевой техникой и другими средствами вооружённой борьбы. При всех вариантах считалось необходимым нанести основной удар по силам Германии и обеспечить участие в военных действиях Польши; от неё требовалось выставить не менее 40 дивизий. Варшава должна была также взять на себя обязательство пропустить советские войска к северу от Минска через Виленский коридор и через Литву к границам Восточной Пруссии. Румыния при нападении на неё должна была пропустить советские войска навстречу противнику через Галицию. Имелось в виду, что переговоры с Польшей, Румынией и Литвой по этому вопросу возьмут на себя Лондон и Париж.

Со своей стороны Советский Союз, как сообщил начальник Генерального штаба РККА Б. Шапошников, для отражения агрессии в Европе был готов выставить 120 пехотных и 16 кавалерийских дивизий, 9–10 тыс. танков, более 5 тыс. орудий только крупного калибра, 5,5 тыс. самолётов.

Как сообщил генерал Ж. Думенк, французы располагали 110 дивизиями, 4 тыс. танков, 3 тыс. орудий крупного калибра, около 2 тыс. самолётов. Англичане не раскрыли весь состав своих сил, заявив лишь, что в случае войны они в состоянии направить на континент 6 дивизий, спешно сформировать 9, а позднее привести в готовность к отправке ещё 16. Конкретные сроки отправки не назывались. Британская авиация насчитывала 3 тыс. различных самолётов, но все ли они будут задействованы, оставалось неясным.

Стремление западных партнёров тянуть время, шантажируя Гитлера, вместо того чтобы создать барьер для германской агрессии, привели к тому, что переговоры в Москве сразу пошли со скрипом. Основное препятствие возникло при обсуждении вопроса о пропуске советских войск через Польшу и Румынию.

Обе страны отказались допустить Красную армию на свою территорию, а Лондон и Париж не желали давить на них. Советское руководство наблюдало за этим с возрастающей тревогой. В считаные дни ему предстояло оценить, не опоздает ли оно, занимаясь переговорами, отвести угрозу войны от своих границ.

20 августа переговоры достигли кульминации. В этот день Р. Дракс сообщил К.Е. Ворошилову, что ответ из Лондона на «кардинальный вопрос» он не получил, и предложил вернуться к нему на заседании 23 августа. Это носило издевательский характер, ведь отсчёт начала войны шёл уже не на дни, а на часы.

21 августа состоялось два заседания. Не получив ответа на «кардинальный вопрос», К.Е. Ворошилов сделал письменное заявление о перерыве в переговорах. Подписание конвенции было сорвано. В тот день, 21 августа, И.В. Сталин дал согласие на прибытие в Москву И. Риббентропа. Выбор в пользу переговоров с Германией был сделан. Личный помощник Сталина А. Поскрёбышев передал в этот день К. Ворошилову: «Клим, Коба сказал, чтобы ты сворачивал шарманку». Бесперспективность переговоров с англичанами и французами стала очевидной. 

А мог бы оказаться эффективным военный союз Лондона, Парижа и Москвы, если бы западные демократии и страны-лимитрофы повели себя по-другому?  Цифры говорят, что да.  Вооружённые силы трёх стран в совокупности имели 311 дивизий, 11,7 тыс. самолетов, 15,4 тыс. танков, 9,6 тыс. тяжелых артиллерийских орудий. Блок Германии и Италии располагал вдвое меньшими силами: 168 дивизий, 7,7 тыс. самолетов, 8,4 тыс. танков, 4,35 тыс. тяжелых орудий. Шанс остановить Гитлера был, но Запад свёл его к нулю.

Принуждая Чехословакию к капитуляции перед Гитлером, западные демократии – участницы Мюнхенского – сговора отдавали себе отчёт в том, что они рушат конструкцию, которая могла стать главной в системе коллективной безопасности в Европе. Имеются в виду советско-французский и советско-чехословацкий договоры 1935 года о взаимной помощи, имевшие характер тройственного соглашения. Однако антисоветизм западных лидеров и стремление направить Гитлера против СССР перечеркнули соображения такого рода.

«Мюнхенцы» могли опасаться, что Москва не станет придерживаться 2-й статьи протокола о подписании договора с Чехословакией, в соответствии с которой обязательства взаимной помощи вступали в действие лишь в случае, если помощь жертве нападения «будет оказана со стороны Франции», и окажет такую помощь самостоятельно. Однако, чтобы помочь Чехословакии, Красная армия должна была выдвинуться к её границе, то есть пройти по территории Польши. И в Лондоне, и в Париже, и в Берлине знали, что согласие на это Варшава не даст. Польский посол в Париже Ю. Лукасевич 21 мая 1938 г., т.е. за полгода до Мюнхена, сообщал своему коллеге из США У. Буллиту: его страна немедленно объявит войну Советскому Союзу, если тот направит войска через польскую территорию к границам Чехословакии. 

Воодушевлённая добычей, которая досталась Польше в результате раздела Чехословакии – аннексией Тешинской Силезии, Оравы и Спиша, Варшава грезила разделом СССР. «Расчленение России лежит в основе польской политики на Востоке… – докладывал в декабре 1938 г. разведотдел её Генштаба. Польша не должна остаться пассивной в этот замечательный исторический момент… Главная цель – ослабление и разгром России». А через месяц, в январе 1939 г., польский министр иностранных дел Ю. Бек заявил И. фон Риббентропу: «Польша претендует на Советскую Украину и на выход к Чёрному морю»

Этот курс, утвердившийся при Пилсудском после его прихода к власти в результате государственного переворота 1926 года, был нацелен на сведение территории СССР к размерам России XVI в. и расширение сферы влияния Польши на востоке путём создания федерации из Финляндии, Балтийских государств, Белоруссии, Украины и других лимитрофов. 

Когда советское правительство согласилось подписать предложенный Лондоном 21 марта 1939 г. проект четырёхсторонней декларации Великобритании, СССР, Франции и Польши, в соответствии с которой четыре государства брали на себя обязательства «совещаться о тех шагах, которые должны быть предприняты для общего сопротивления» действиям, «составляющим угрозу политической независимости любого европейского государства» и задевающим мир и безопасность в Европе, Польша воспротивилась. Лондон немедленно воспользовался этим и отказался от собственного предложения. 

Польша оказала роковое влияние и на судьбу военной конвенции СССР, Великобритании и Франции, которая в случае её подписания остановила бы Гитлера. Московские переговоры о заключении такой конвенции шли в августе 1939 г. Всё зависело от положительного решения «кардинального вопроса» – согласия Польши и Румынии на пропуск войск Красной армии через свою территорию. В докладе подкомиссии английского Комитета начальников штабов, представленном Кабинету министров 17 августа 1939 г., содержалась рекомендация: «Заключение договора с Россией представляется нам лучшим средством предотвращения войны. Успешное заключение этого договора будет, без сомнения, поставлено под угрозу, если выдвинутые русскими предложения о сотрудничестве с Польшей и Румынией будут отклонены этими странами…  С нашей точки зрения, в случае необходимости должно быть оказано сильнейшее давление на Польшу и Румынию с тем, чтобы они заранее дали согласие на использование русскими силами их территории в случае нападения Германии»

В телеграмме, направленной 15 августа в Париж, участник переговоров посол Франции в Москве Э. Наджияр писал: «Нам предлагают точно определённую помощь на Востоке и не выдвигают каких-либо дополнительных требований о помощи с Запада. Но советская делегация предупреждает, что Польша своей негативной позицией делает невозможным создание фронта сопротивления с участием русских сил».

В итоге «кардинальный вопрос» так и не был решён: Варшава и Бухарест отказались от пропуска советских войск. А западные демократии не захотели склонить их к жизненно важному для Европы и мира решению. Вечером 19 августа маршал Э. Рыдз-Смиглы заявил: «Независимо от последствий, ни одного дюйма польской территории никогда не будет разрешено занять русским войскам». Министр иностранных дел Ю. Бек сообщил французскому послу в Варшаве Л. Ноэлю: «Мы не допустим, чтобы в какой-либо форме… можно было обсуждать использование части нашей территории иностранными войсками». И эти же политики через несколько дней принялись утверждать, что «зелёный свет» Гитлеру дал пакт Молотова – Риббентропа.

Договор о ненападении между СССР и Германией 1939 года политики на Западе давно объявляют спусковым крючком Второй мировой войны. Им не вынести мысль о том, что  этим договором Сталин блестяще переиграл западных «партнёров» – участников Мюнхенского сговора с Гитлером! Вот и Россия не приглашена польской стороной на торжественно-траурные мероприятия по случаю 80-летия начала Второй мировой войны – нападения Германии на Польшу: дескать, СССР в 1939 году нарушил международное право. А Германия на эти мероприятия в Варшаву приглашена. Вероятно, в Варшаве считают, что Гитлер, направивший 1 сентября 1939 года свои войска на Польшу, выступил блюстителем международного права.

Правительство Молдовы решило объявить 23 августа – на эту дату приходится заключение советско-германского Договора о ненападении – «днём памяти жертв сталинизма и нацизма». Событие ординарное.  Означающее лишь присоединение Молдовы к декларации Европейского парламента от 2 апреля 2009 г., оно свидетельствует о господстве в западной историографии и политике устойчивой тенденции – постановке знака равенства между нацистским и советским государствами, о договоре между ними от 23 августа 1939 г. как «спусковом крючке» Второй мировой войны.

Западные демократии, с которыми Москва до последнего пыталась заключить способную остановить Гитлера военную конвенцию, узнав о заключении советско-германского договора (пакта Молотова–Риббентропа), неистовствовали. Как зафиксировал в дневнике полпред СССР в Великобритании И. Майский, «в городе (Лондоне. – Ю.Р.) смятение и негодование. Особенно неистовствуют лейбористы. Они обвиняют нас в измене принципам, в отказе от прошлого, в протягивании руки фашизму…». Советский посол подмечает характерную деталь: консерваторы – а именно сформированное ими правительство Н. Чемберлена вело с СССР переговоры в Москве – «держатся много спокойнее. Они никогда всерьез не верили ни в Лигу наций, ни в коллективную безопасность и сейчас гораздо проще воспринимают возврат Европы к политике ?национального интереса?».

Что ж, это лишнее подтверждение того, что Лондон и не собирался заключать с Москвой сколько-нибудь обязывающий договор и вёл переговоры лишь для того, чтобы не допустить советско-германских договорённостей. Как стало известно позднее, Х. Вильсон, ближайший советник Н. Чемберлена, вёл в эти же дни с германским послом в Лондоне Г. Дирксеном переговоры, в ходе которых стороны пришли к согласию относительно сближения на антисоветской основе, для чего в Англию был приглашен «нацист № 2» Геринг и даже определена была дата его прилёта на Британские острова – 23 августа 1939 г. За Герингом был послан самолёт британских спецслужб, вернувшийся назад без пассажира, потому что в Москве в этот день был подписан советско-германский договор.

И если в Москве не знали об этом факте, там знали о десятках других, аналогичных. «Неспособность англичан и французов противостоять Гитлеру, нежелание американцев помочь в борьбе с Японией на востоке, мюнхенская политика умиротворения – все это оставило в Москве наследие огромной подозрительности», – признаёт британский историк К. Кеннеди-Пайп. По оценке французского историка Ж. Дюразеля, французы, как и англичане, «стремились достигнуть компромисса с Гитлером». Такой компромисс мог стать реальностью только за счет ущемления безопасности СССР. Советская разведка сообщала руководству сведения о формировании против СССР коалиции в составе Великобритании, Германии, Италии, Японии и Польши с последующим привлечением к ней Турции, Финляндии и Прибалтийских государств.

Надо ли на фоне всего этого удивляться, что альтернативу курсу на коллективную безопасность, проваленному усилиями западных демократий, Сталин увидел в активизации советско-германских отношений? В условиях августа 1939-го именно эта линия отражала законные интересы обеспечения безопасности СССР, позволяя выскочить из ловушки, которую ему готовил Запад.

15 августа германский посол Ф.-В. Шуленбург передал наркому иностранных дел В. Молотову заявление своего правительства о желании серьёзно улучшить отношения с СССР. 17 августа в памятной записке было официально предложено заключить с СССР пакт о ненападении на срок 25 лет. Тогда же был сделан первый запрос на приезд И. Риббентропа для переговоров в Москву. По настоянию советской стороны 19 августа было подписано соглашение о торговле и кредитах, которое позволило Советскому Союзу получить доступ к масштабным закупкам германского промышленного оборудования, в том числе на оборонные нужды. В ходе дальнейших контактов выявилась возможность заключения с Германией договора о ненападении, ограничивающего продвижение вермахта на восток, если начнётся война Германии с Польшей.

21 августа Гитлер отправил экстренное личное послание Сталину, в котором, ссылаясь на «нетерпимое напряжение» в отношениях с Польшей, предлагал срочно направить в Москву Риббентропа для заключения договора о ненападении и секретного протокола к нему. Как только провал московских советско-британо-французских переговоров стал очевидным, 23 августа министр иностранных дел Германии прибыл в Москву, где в ночь на 24 августа в Кремле поставил свою подпись – наряду с Молотовым – под договором о ненападении.

Основное содержание договора сводилось к следующему:

1. Обе договаривающиеся стороны обязуются воздерживаться от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения в отношении друг друга как отдельно, так и совместно с другими державами;

2. В случае, если одна из договаривающихся сторон окажется объектом военных действий со стороны третьей державы, другая договаривающаяся сторона не будет поддерживать ни в какой форме эту державу;

3. Правительства обеих договаривающихся сторон останутся в будущем во взаимном контакте для консультаций, чтобы информировать друг друга о вопросах, затрагивающих их общие интересы;

4. Ни одна из договаривающихся сторон не будет участвовать ни в какой группировке держав, которая прямо или косвенно направлена против другой стороны;

5. В случае возникновения споров или конфликтов между договаривающимися сторонами по вопросам того или другого рода обе стороны будут разрешать эти споры или конфликты исключительно мирным путем в порядке дружественного обмена мнениями или в нужных случаях путём создания комиссии по урегулированию конфликтов.

Содержание договора, срок действия которого оговаривался 10 годами, было стандартным и соответствовало другим договорам о ненападении, заключавшимся Советским Союзом ранее. Кроме того, ст. 2  позволяла СССР остаться в стороне от германо-польской войны. Ст. 4 исключала продолжение тройственных переговоров в Москве и участие СССР в любой коалиции против Германии. В то же время она шла вразрез с Антикоминтерновским пактом, а поскольку сам договор не был предварительно согласован Берлином с Токио, он привёл к кризису в германо-японских отношениях, что дало СССР шанс оставаться в стороне от военных действий и на Западе, и на Востоке.

Особое внимание критиков договора привлекает прилагавшийся к нему секретный протокол о «разграничении сфер обоюдных интересов» СССР и Германии из трёх пунктов. Наиболее важный, второй пункт касался Польши. В нём говорилось, что «в случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Вислы и Сана». Имелось в виду, что сфера действий германских войск не будет распространяться на восточную часть Польши – Западную Украину и Западную Белоруссию. В первом пункте аналогичная линия проводилась по северной границе Литвы, что означало обязательство Германии не покушаться на северо-западных соседей СССР – Финляндию, Эстонию и Латвию (Литва не имела тогда с СССР общей границы). Одновременно обе стороны признали законность интересов Литвы относительно оккупированной поляками в 1920 г. Виленской области с городом Вильно. Наконец, в третьем пункте констатировались интерес Советского Союза к Бессарабии и «полная незаинтересованность» Германии в этой области.

Все упомянутые государства или территории ранее входили в состав России и были отторгнуты у неё после Первой мировой войны решениями в Версале или путём прямых аннексий, как в случае с Бессарабией, захваченной румынами в 1918 г. Граница сферы советских интересов признавалась Германией максимальным рубежом продвижения войск вермахта на восток.

Следует отметить, что существование секретного дополнительного протокола к договору много лет ставилось под сомнение, его наличие в разговоре с известным историком Г. Куманёвым отрицал даже В. Молотов. Однако факт недавней публикации Министерством иностранных дел РФ оригинала этого важнейшего документа ставит здесь точку.

Сталинскую внешнюю политику упрекают в аморальности. Но, во-первых, упрекают чаще всего те, кто мирится с такой же политикой определения сфер интересов, практикуемой западными странами. А во-вторых, Советскому Союзу, поставленному перед угрозой оказаться один на один против объединённых сил Европы, не оставили выбора. Что война с нацистами рано или поздно произойдёт, в Москве понимали очень хорошо, и, понимая это, выдвигали передовые рубежи обороны как можно дальше от существовавших на 23 августа 1939 г. границ. В этом и состояла высшая мораль сталинской стратегии.

Процитируем выводы российских историков из недавно увидевшего свет 12-томного труда «Великая Отечественная война 1941–1945 годов»: «Сталину удалось получить от Гитлера много больше, чем мог предложить ему демократический Запад. Хотя бы на время была ослаблена германская угроза. Заключение советско-германского договора о ненападении в нарушение Антикоминтерновского пакта заставило Японию отказаться от планов войны с СССР, что на время устранило угрозу войны на два фронта. На западных границах СССР возникали благоприятные условия для последующего воссоединения Прибалтики, Западной Украины и Западной Белоруссии с СССР, не говоря уже о Бессарабии. Главный стратегический выигрыш состоял не столько во времени – предотвращении или отсрочке германского нападения на СССР (которое тогда еще не значилось в оперативных военных планах Гитлера), сколько в пространстве… Советское геостратегическое пространство, выдвинутое до 350 км на запад, теперь обеспечивало возможности для наращивания глубины обороны, необходимой для защиты страны».

Другое дело, что надежда Сталина на затяжную войну между Германией и англосаксами, от которой Советский Союз надеялся остаться в стороне, не оправдалась. Слишком слабыми оказались те, кто всеми силами уклонялись в августе 1939 г. от военного союза с СССР. И только сокрушительные поражения, нанесённые им вермахтом, побудили их – Лондон в первую очередь – искать такого союза уже в 1941 году.

Источник

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *